Ноября, воскресенье 11 страница

Предыдущая3456789101112131415161718Следующая

Января 1844 года

Мама говорит, что Эрнест совершенно справедливо запрещает мне столько работать. Надо признаться, что я уже чувствую себя гораздо лучше. Теперь у меня есть время, чтобы читать Библию и молиться, и дети уже не раздражают меня так, как раньше. Кто знает, может, я всё-таки когда-нибудь и стану приятным, спокойным человеком!
Сегодня Эрнест донельзя обрадовал отца, сообщив ему, что наконец-то выплатил последнюю долю этого противного долга, и теперь мы свободны. Неужели он не мог раньше мне сказать, что ждать осталось совсем немного? Я-то думала, что нам ещё платить и платить, что ещё долгие годы придётся как-то выкручиваться, бороться с нищетой. А теперь мы свободны, и отец страшно доволен, и мне гораздо лучше. Так что настроение у меня сегодня преотличное. Эрнест тоже весел, и мы оба чувствуем, что настало, наконец, время тихого домашнего счастья, которого мы до сих пор не знали. С таким чудесным мужем и такими великолепными детьми я должна быть самым что ни на есть благодарным существом на свете! А ведь ещё у меня есть мама и Джеймс. Кстати, до сих пор не могу понять, как Джеймс относится к Люси. Он так светится счастьем и так полон веселья, что его любовь и радость просто переливаются через край. Но, может быть, он просто любит её как двоюродную сестрёнку?

Февраля

Последнее время отцу совсем плохо. Такое впечатление, что он держался до тех пор, пока не узнал, что с долгами покончено, — а потом сразу начал угасать. Мы с мамой часами читаем ему вслух, но просветления почему-то всё нет и нет, и он ожидает прихода смерти с мучительным, болезненным страхом. Он, как ребёнок, цепляется за меня, не желая отпускать и на минуту, и льнёт ко мне, как будто я его родная дочь. Марта тоже проводит с ним много времени и всё время носится и квохчет над ним, точно наседка. Неужели она не видит, как это утомляет и сердит его? Ему ведь совсем немного надо: чтобы кто-то почитал ему, или пропел гимн, или повторил стих из Библии, — а так он просто хочет, чтобы его оставили в тишине и покое. Но Марта непрестанно выдёргивает из-под него подушку, чтобы ещё раз хорошенько её взбить, постоянно прикладывает ему к голове горячие уксусные компрессы и парит ему ноги. Странно видеть, как она крутится по комнате в богатом шёлковом платье с засученными рукавами и в латаном переднике, аккуратно прикрывающем всю юбку, без конца растирает отца и тормошит его так, что мне иногда кажется, что утомлённая душа вот-вот покинет его старое тело.

Февраля

Отец слабеет с каждым днём. Эрнест послал за остальными его детьми, Джоном и Хелен. Марта больше приходить не может, потому что у мистера Андерхилла сильная лихорадка, и его нельзя оставлять одного. Вот ему наверняка нравится её деловитая и суетливая опёка, когда каждые пять минут из-под него выдёргивают подушки и каждую секунду подтыкают одеяло. Боюсь, я даже рада, что Марта у нас не появляется и мы с отцом почти всегда вдвоём. Последнее время Эрнест стал со мной просто удивительно нежен, таким он ещё никогда не бывал. Не знаю, что и думать.



Февраля

Приехали Джон с женой и с Хелен. Они живут у Марты, там больше места. Жена у Джона маленькая и кругленькая, как сдобная пышечка, и всё время смотрит на него снизу вверх, как мышка на колокольню. Он сам показался мне страшным эгоистом. Только войдёт в комнату, прямиком направляется к лучшему креслу, а ей иногда даже приходится стоять. Она прямо-таки по струнке ходит, вьётся вокруг него, как пчёлка, а он принимает все её смиренные ухаживания с таким видом, как будто деньги с должников собирает, — да ещё постоянно её поправляет и вечно чем-нибудь попрекает. При всём этом в чём-то он ужасно напоминает мне Эрнеста. Кто знает, женись Эрнест на слабохарактерной девушке, которая не умеет за себя постоять, — он, может быть, тоже бы распустился! По-моему, отчасти его жена сама виновата в том, что Джон осмеливается так самодовольно себя вести.
Зато Хелен — это самое очаровательное и прелестное существо на свете. Ну почему, почему Джеймсу так нравится Люси? Я и не знала, что это так чудесно — иметь сестрёнку, которую можно любить и которой можно от всей души восхищаться. Со временем она меня тоже полюбит, я в этом даже не сомневаюсь.


1 марта

Силы совсем покинули отца, но его всё ещё мучают страх и неуверенность. Он как будто ощупью пробирается во тьме и содрогается при мысли о приближающейся смерти. Нам остаётся только молиться за него. Облако тьмы непременно рассеется, когда он покинет этот мир, — а может, и раньше. Ведь я знаю, что он хороший, благочестивый человек, любимый Богом и драгоценный в глазах Христа.


4 марта

Наш милый отец умер. Мы все стояли вокруг его постели на коленях, плакали, молились, как вдруг он позвал меня к себе поближе. Я подошла, склонилась к изголовью, и он благодарно положил голову ко мне на плечо, как любил делать и раньше. Иногда бывало, что я буквально часами простаивала так рядом с ним и думала, что вот-вот упаду от усталости. Меня удерживала только мысль о том, что если бы мне пришлось вот так поддерживать бедную разбитую голову моего родного, драгоценного папы, то я могла бы стоять и держать её вечно.
— Кэтрин, дочь моя, — произнёс отец дрожащим, гаснущим голосом, — ты подошла со мной к самому берегу великой реки. Я благодарю Бога за твою радость, за твои приветливые и ласковые слова. Я благодарю Бога за то, что Он дал моему сыну такую чудесную помощницу. А теперь прощай, — добавил он вдруг тихим, твёрдым голосом. — Я чувствую под ногами дно, и всё хорошо.
Он откинулся на подушку и устремил глаза вверх, на его измождённом морщинистом лице появилось выражение ангельского покоя и радости, и жизнь тихо и незаметно оставила него.
Как всё-таки щедро Господь награждает нас! Какую великую награду я получила за свою слабую и тщедушную любовь к отцу, за ту малую толику внимания и ласки, которая доставалась ему от меня! Как я раскаиваюсь сейчас за то, что иногда выходила из терпения, посмеивалась над его странностями, а подчас в глубине сердца даже не хотела, чтобы он жил у нас в доме! Я была настолько слепа в своём эгоизме, что ни разу не подумала, как тяжело ему, наверное, было ощущать свою неприкаянность, жить на чужом иждивении, не иметь своего дома и не быть главой семьи! Я прошу Господа навсегда запечатлеть эти уроки в моём сердце, чтобы это облако скорби, сожаления и стыда, которое я ощущаю сейчас вокруг себя, превратилось в источник любви и благодати для каждой человеческой души, которую я могу пригреть и благословить.


Глава XX

Апреля

Я получила ещё один крепкий урок, который больно пронзил мне сердце. Просматривая отцовские бумаги, Эрнест обнаружил небольшой дневник. Записи в нём совсем краткие, но из них мы узнали, что в дни рождения и в дни годовщины нашей свадьбы, когда мне казалось, что отец не желает радоваться с нами из-за своей суровой религиозности, на самом деле он молился и постился за нас и наших детей! Неужели я так никогда и не обрету той великодушной милости, которая не мыслит зла, всему верит и всего надеется? Сколько щедрых благословений, должно быть, сошло на нас и наших ребятишек благодаря этим тайным молитвам! Сколько опасностей они от нас отвели! Милый, милый отец! Как бы мне хотелось ещё раз с любовью обнять его и сказать, как мы всегда ему рады! Как бы я хотела сейчас покаяться перед ним и попросить прощения за то, что так несправедливо о нём судила! Неужели так будет всегда? Неужели я всегда буду такой же слепой, невежественной и глупой? Как же я ненавижу в себе это высокомерное пренебрежение к другому человеку и полное невнимание к его тайной, внутренней жизни!
Теперь я вижу, как это хорошо, что мама не смогла переехать к нам в самом начале моей семейной жизни. Я просто не смогла бы приноровиться к её маленьким странностям и не смогла бы сделать её по-настоящему счастливой. Я благодарю Бога за то, что все эти разнообразные разочарования, неудобства, слабое здоровье, бедность, унижение и горькие уроки произвели во мне хоть какое-то доброе действие, заставляя меня тысячу раз прибегать к Нему, потому что без Его помощи я бы просто ни с чем не справилась. Но я далеко не удовлетворена своим нынешним состоянием в Его глазах. Уверена, что мне всё равно чего-то не хватает. Только вот чего?


2 мая

Хелен остаётся здесь и будет жить у Марты. Как я рада, как счастлива! Мистеру Андерхиллу уже намного лучше. Сегодня я его навещала. Он говорит исключительно о своей болезни и о том, какая Марта замечательная сиделка и он обязан ей своей жизнью. Меня немного задели эти громогласные похвалы в её адрес, потому что Эрнест тоже был к нему чрезвычайно внимателен и много сделал для его выздоровления. Отцовскую комнату мы переделали в детскую. До сих пор ребятишки спали вместе с нами, что было неудобно и для них, и для нас. Я всё время боялась, что они будут будить Эрнеста своим плачем, особенно когда им нездоровится или не спится. Кроме того, мы нашли отличную няньку. Зовут её Роза, и это имя ей очень подходит, она вся такая цветущая и свеженькая. Детишки к ней уже привязались, и я чувствую, что всё худшее в моей жизни уже позади.


3 июня

В тот самый день, когда я сделала последнюю запись в дневнике, заболел Эрнест-младший. Болезнь накинулась на него так страшно и так внезапно, что он до сих пор очень и очень слаб. Я не забыла, как когда-то обещала Богу, что без жалоб отдам Ему своих детей, когда Он об этом попросит. И я сдержу своё обещание. Но как мучительно это тоскливое ожидание! Оно вгрызается мне прямо в душу и изъедает её, как ржавчина. Мой бедный малыш, бедный Эрнест! Первенький мой сыночек! Гордость моя, радость, надежда моя! А я-то думала, всё худшее уже позади!


8 августа

Мы приехали в деревню с тем, что у нас осталось, с двумя младшими детьми. Да, мне пришлось испить горькую чашу утраты, испить её до последней капли. Я отдала своего сыночка Господу, я отдала, отдала его! Но как же тяжко, мучительно было видеть, как пухленькие ручки с ямочками на локотках исхудали и стали тонкими и неподвижными, а радостная улыбка навсегда покинула его милую мордашку. Как страшно быть матерью! Но я отдала своего малыша Богу и не стала бы забирать его обратно, даже если бы могла это сделать. Я благодарна, что Господь счёл меня достойной принести Ему этот дар, который так дорого мне обошёлся.
Плакать не получается, и поэтому я пишу, пытаясь как-то облегчить себе душу, а иначе совсем сойду с ума. Мой благородный, славный мальчуган! Мой первенец! Подумать только, наша хрупкая, болезненная Уна жива, а смерть унесла самого жизнелюбивого и радостного ребёнка на свете, который солнечным лучиком освещал весь наш дом!
Но я не хочу забывать Божьих милостей. Не хочу забывать, что у меня остались замечательный муж, двое прелестных детей, да ещё и добрая, отзывчивая мама. Я не хочу забывать, сколько друзей окружало нас в скорбный час утраты. Но пуще всего я хочу напоминать себе о Божьей милости и доброте. Он не оставил нас и избавил от той горькой и упрямой скорби, которая презирает сострадание и отталкивает всякое утешение. Мы верим в Него, любим Его и поклоняемся Ему, как никогда раньше.
Горе ударило Эрнеста в самое сердце. Но он ни на одну минуту не усомнился в благости и любви Отца, забравшего у нас сына, хотя нам обоим казалось, что Эрнест-младший непременно станет для нас самой большой из земных радостей. Мы склонились перед Божьей волей и согласились с ней, и горе сблизило нас ещё больше. Мы вместе несём бремя своей юности, вместе молимся и сквозь слёзы поём хвалу Богу. «Я стал нем, не открываю уст моих; потому что Ты соделал это».


1 сентября

Первые прохладные вечера принесли мне прежнюю ломоту в боку и кашель. Может быть, мне суждено отправиться вслед за моим родным мальчиком? Не знаю. Я и правда очень слаба. Даже если ты покорно соглашаешься на страдания, сами страдания от этого легче не становятся. Конечно, как мог мой славный малыш уйти, не поранив и не разорвав на кусочки то сердце, которое так страстно его любило? Всё вокруг стало чужим. Я передвигаюсь, как во сне. Эрнест тоже переменился. Он почти ничего не говорит, со мной он сама доброта и мягкость, но я вижу, что в сердце у него зияющая рана, которая не затянется никогда.
Я лежу в постели у себя в комнате и ничего не делаю, а только всё думаю, думаю, думаю. Я не верю, что Господь забрал у нас ребёнка просто потому, что был нами недоволен и решил нас наказать. Но я всё равно чувствую, что этого горя могло бы и не быть, если бы я не стонала так, не жаловалась и втайне не сетовала на то, что в доме у нас так тесно и вечно нет денег. Бог заменил один урок другим, и эта новая чаша намного горше и тяжелее прежней.


4 октября

Сегодня моему дорогому ушедшему сыночку должно было исполниться шесть лет. Эрнест всё ещё не выпускает меня на улицу, но считает, что время от времени мне нужно видеться с друзьями и знакомыми. Право, какие странные вещи говорят люди, когда пытаются утешать друг друга в горе! Честно говоря, я уже начинаю думать, что скорбящему можно помочь, пожалуй, лишь тёплым пожатием руки. Кто-то говорит, что я не должна горевать, потому что мой малыш на Небесах и ему сейчас намного лучше, чем здесь. Конечно, ему лучше! Я это знаю и чувствую — но всё равно так по нему скучаю! Другие говорят, что так даже лучше, потому что — кто знает? — Эрнест мог бы вырасти плохим человеком и, в конце концов, разбить мне сердце. Может, оно, конечно, и так, но я никак не могу поверить, что такое могло случиться. Одна знакомая спросила меня, не вижу ли я в этом Божьего наказания за то, что сделала из своего сына идола, — или, может, я находилась в тепло-хладном, мирском состоянии, и только такой суровый удар мог снова привести меня к Богу.
Но подобные слова не приносят мне никакого утешения. Меня успокаивает лишь твёрдая вера в то, что Отец и Бог наш благ и любит нас, — а ещё непоколебимая уверенность в том, что знай я сейчас ту причину, по которой Господь допустил это страдание, то непременно склонилась бы перед Ним в восхищении и благодарности. И даже посреди этой страшной скорби мне довелось испытать неизвестный доселе восторг и утешение в Господе — да такие удивительные, что моя одинокая комната порой кажется мне самими вратами рая.


12 мая

Вот и прошла долгая зима заточения, насквозь пропахшая лекарствами, лишениями и всевозможными болезненными процедурами. Наконец-то я снова поправляюсь и уже начала ежедневно выезжать в коляске на свежий воздух. Коляску нам даёт Марта, и мама обычно катается со мной. Мамочка моя, мама! Она просто ангел какой-то! Я ещё не видала лица милее, чем у неё, и не слышала, чтобы кто-нибудь другой так же светло и просто говорил о своей вере в Бога и так же любил всех вокруг. Все эти долгие, трудные месяцы она была мне главной поддержкой и опорой. И она же разделила со мной горе, которое стало и её горем тоже.
Я вижу, что и тягостная скорбь по сыну, и постоянное беспокойство обо мне стали для Эрнеста настоящим благословением свыше. Я уверена, что теперь каждый раз, когда он приходит навещать заболевшего ребёнка, мать больного малыша может рассчитывать на такое сострадание, которого он никогда не смог бы ей дать, будь все наши ребятишки живы и здоровы. Я благодарю Бога за то, что теперь мой муж может ещё лучше и полнее служить людям Его любовью — да и я, по-моему, тоже. Я уже чувствую необыкновенную нежность и жалость ко всем страдающим детишкам, и теперь мне будет намного легче оставаться с ними терпеливой и спокойной.


12 июля, Рин, Нью-Хэмпшир

Сегодня ровно год, как из нашей жизни ушёл самый яркий её лучик, не стало нашего родного, славного сыночка. У меня было искушение провести сегодняшний день в горьких слезах и стенаниях. Потому что нет, эта скорбь не утихает со временем. Я ощущаю её всё острее и острее. Но проснувшись утром, я прежде всего попросила Господа не позволять мне так бесчестить и огорчать Его. Пусть я страдаю — но ведь я и должна страдать! Он намеренно, по Своей воле, назначает нам страдания. Но уж если страдать, то без жалоб, без упрёков, без угрюмого отчаяния. Мир полон скорби; не я одна припадаю к её горьким потокам, не одной мне выпало взирать на её печальное лицо. Ах, Господи, даруй мне только терпения, терпения идти дальше, чего бы мне это ни стоило!
«Радостно и благодарно я приношу себя самого и всё, что у меня есть, к ногам Того, Кто искупил меня Своей драгоценной кровью, в решительном стремлении следовать за Ним и нести тот крест, который Он для меня избрал». Это всё, что я могу сделать, — и я действительно отдаю себя Ему, хотя сердце моё ещё лежит у Его ног, всё в крови и жгучей муке.
Здоровье Уны немного выровнялось, хотя я всё равно постоянно о ней тревожусь. Она всё такая же белоснежная голубка, такой же хрупкий, благоуханный цветочек. Только взглянешь на её чистое личико, и сразу чувствуешь покой и умиротворение. Как славный маленький страж, она добровольно охраняет двери моей комнаты, когда я молюсь. Она мой ласковый утешитель в грустные минуты, и изо дня в день она остаётся мне верным другом и собеседником. Я рассказывала и рассказываю ей о Христе, рассказываю о Нём таком, каким вижу Его, — как будто ожидая, что она будет любить Его вместе со мной, что её сердечко отзовётся той же нежностью и радостью, которую я чувствую, когда думаю о Господе. С Эрнестом-младшим всё было точно так же. Когда ребятишкам нужно было чем-то пожертвовать, я весело говорила: «Конечно, это трудно. Но вспомните: ведь мы делаем это для своего лучшего Друга, а это само по себе приятно». И после этого с какой милой горячностью они спешили порадовать Господа Христа! Эрнест бросался в любое дело всею душою, и поэтому иногда не сразу слушался, если в разгар игры я просила его сделать что-то другое — отнести тётушке записку или что-нибудь ещё. Но когда я говорила: «Сделай это охотно и с радостью, солнышко моё, и тогда ты сделаешь это для Иисуса, и Он тебе улыбнётся» — он тут же выполнял то, о чём его просили.
Мне кажется, что именно так, просто и естественно, мы должны соединять каждый поступок, каждую мелочь жизни ребёнка с Божьей Любовью, которая одна придаёт всему смысл.
Но что это за тщеславное бахвальство? Разве я всегда поступала с детьми именно так? Увы, нет, только иногда. В теории всё это выглядит замечательно, но на практике скверный характер часто брал верх над самыми разумными рассуждениями. Я слишком часто выходила из себя и даже кричала на своего милого мальчика, да ещё и таким голосом, в котором и намёка не было на небесную любовь. Я слишком много внимания уделяла ненужным и неважным мелочам, забывая, насколько быстротечна и непредсказуема наша жизнь.
Теперь, когда один из моих малышей поселился на Небесах, мне кажется, что я связана с незримым миром такими крепкими узами, что уже никогда не смогу полностью погрузиться в земные дела.
Я представляю себе, как мой азартный, жизнерадостный сыночек увлечённо и радостно бегает по своему новому дому, как носился и скакал здесь, на земле. Я вижу, как он с любовью, со всей своей пылкой нежностью прижимается к Тому, Кто брал малых детей на руки и благословлял их. А может быть, он и там бегает с поручениями, и Господь то и дело посылает его послужить кому-нибудь другому? Потому что я и представить себе не могу, чтобы его вечно занятые ручки и быстрые ножки вдруг остановились и затихли. Ах, Эрнест, дорогой мой малыш! Если бы хоть ещё разок увидеть тебя, пусть только на крошечное мгновение, — увидеть и поймать твою сияющую улыбку, хоть одну-единственную!


4 августа

Просто удивительно, как много в псалмах Давида плача и воплей страдающего человека! Сколько мучений ему, бедному, пришлось пережить, — и телесных, и душевных! А какая яркая картина болезни, — изматывающей и иссушающей человека! Когда-то он был «белокурым мальчиком с красивыми глазами и приятным лицом» *, а потом писал о самом себе страшные вещи: «Можно было бы перечесть все кости мои; а они смотрят и делают из меня зрелище; дни мои — как уклоняющаяся тень, и я иссох, как трава. Утомлён я воздыханиями моими: каждую ночь омываю ложе моё, слезами моими омочаю постель мою. Душа моя насытилась бедствиями, и жизнь моя приблизилась к преисподней».
И снова кричит его израненная душа:
«Я несчастен и истаеваю с юности; несу ужасы Твои и изнемогаю. Отяготела на мне ярость Твоя, и всеми волнами Твоими Ты поразил меня. Все воды Твои и волны Твои прошли надо мною. Ты удалил от меня друга и искреннего; знакомых моих не видно».
И всё равно, сколько благодарной радости о Господе, сколько живой веры и преданности — причём, в тех же самых псалмах! Пока я болела и не выходила из своей комнаты, Библия вдруг стала для меня совсем новой, как будто доселе нечитанной книгой, и сейчас я вижу, что Бог всегда поступал со Своими детьми именно так, а не иначе, так что со мной не случилось ничего из ряда вон выходящего. Все утомительные, тоскливые дни болезни и слабости, все беспокойные ночи выполнили своё предназначение в моей душе. Кстати, может быть, ни один другой урок не был мне так полезен, как это вынужденное бездействие и осознание собственной бесполезности, да ещё и в такую пору жизни, когда молодость и естественное жизнелюбие так и просятся на волю, требуя какого-нибудь дела.


15 августа

Сегодня утром я безучастно вытащила краски, кисти и холст и вяло начала набрасывать прелестный пейзаж, открывающийся из окна. Сначала мне было скучно и тоскливо. Рука никак не хотела двигаться, как будто утратила всю свою былую ловкость в тот момент, когда разжала пальцы и навсегда выпустила ладошку Эрнеста-младшего. Но я продолжала работать и всё время молилась о том, чтобы не поддаться искушению и не начать презирать тот чудесный дар, что дал мне Господь, и не пренебрегать им. Мама была довольна. Позже она призналась, как радостно ей было видеть, что я немного оживилась и снова стала похожа сама на себя. Да, пожалуй, последнее время я действительно не думаю ни о ком, кроме себя, своего горя и собственных трудностей. Это нехорошо.


19 августа

Сегодня повстречала старую школьную подругу, Марию Келли. Она тоже замужем и живёт тут же в деревне, неподалёку. Она так упорно расспрашивала меня об Эрнесте-младшем, что я была просто вынуждена рассказать ей почти всё о его коротенькой жизни, болезни и смерти. Я изо всех сил старалась говорить тихо и спокойно, не вызывая к себе излишнего сострадания. И в награду за свою нечеловеческую выдержку получила неожиданный вопрос прямо в лоб:
— Ты что, в стоика превратилась?
Тут кровь так гневно закипела у меня в жилах, как не кипела уже давно. Я оскорбилась до глубины души, и эти жестокие, несправедливые слова до сих пор звенят у меня в ушах. Но ведь это плохо. Я постоянно молюсь о том, чтобы Господь усмирил мою гордыню, но когда это происходит, сама же пытаюсь уклониться от болезненного удара по самолюбию, да ещё и сержусь на ту руку, которая его наносит. Недавно я точно так же отреагировала на два-три немилосердных замечания от Марты. До сих пор вспоминаю её слова и злюсь на их несправедливость, хотя и отчаянно пытаюсь подняться выше глупых мелочей и вообще позабыть о произошедшем. Как хорошо, что Бог прощает и оправдывает наших ближних, если у нас самих это плохо получается! Я легко могу себе представить, что Мария Келли сейчас дороже Господу и ближе к Нему, чем я, вспыхнувшая такой яростью на нечаянно сказанное слово. Кстати, теперь я вижу Божью милость и мудрость в том, что в своё время Марта не замечала во мне ничего хорошего (наверное, хоть сколько-то хорошего во мне всё-таки есть, как и в любом другом человеке), а вместо этого её присутствие постоянно пробуждало во мне самые дурные качества. Тем самым Господь положил секиру у самых корней моего тщеславия и самолюбия. Теперь мне ясно, что без яростной и трудной схватки самолюбие просто не победишь.


26 мая 1846 года

Сколько же времени прошло с тех пор, как я в последний раз бралась за свой дневник! Зима была, как всегда, полна хлопот, болезней и трудностей. Началось всё с того, что мама слегла с сильным ревматическим воспалением, и, честно говоря, мы не думали, что ей удастся оправиться. На мучения её было страшно смотреть — но, по-моему, смотреть на её терпение было ещё страшнее. Я часто думала тогда, что мне было бы легче выдерживать вид её страданий, если бы она стонала и жаловалась. Но в ней не было ничего, кроме героической стойкости и радостного смирения под Божьей рукой.
Надеюсь, что никогда не забуду всего, чему научилась за эти месяцы у её постели. Эрнест говорит, что всегда будет радоваться тому, что мама живёт с нами и он сам может следить за её здоровьем. Он и правда стал ей как родной сын, и для неё это было великим утешением. Мама всё ещё была прикована к постели, как вдруг Уна свалилась в своей очередной горячке и до сих пор не может как следует поправиться. Единственный способ как-то её отвлечь — это почитать ей вслух, и последние два месяца я занимаюсь почти только тем, что качаю её у себя на коленях, напеваю ей песенки и церковные гимны, рассказываю сказки и библейские истории и читаю книжки попроще и поспокойнее, чтобы они не напрягали её бедные нервы, но занимали бы воображение. Славная моя девочка! Она переносит ярмо своей юности без стона и упрёка, но как же мне больно видеть её страдания. Ах, если бы я могла забрать всю её боль себе! Наверное, стороннему наблюдателю может показаться, что семье нашей выпала на редкость несчастная доля, — не успеем мы справиться с одним несчастьем, как на нас тут же сваливается новое. Но я всё больше убеждаюсь в том, что счастье не зависит от здоровья или внешнего благополучия. Мы живём дружно и покойно друг с другом и в мире с Господом. Нас не смущает и не удивляет то, что Он посылает нам, хотя мы не всегда понимаем, почему Бог выбирает для нас то или иное испытание. С другой стороны, возьмём Марту. Она сокрушительно здорова, муж её любит и уважает, у неё есть всё, чего душе угодно, — и всё равно она вечно недовольна и по уши погружена в заботы и беспокойства. Прислуга доставляет ей одни только неприятности, она сама скучает по простым домашним делам, к которым так привыкла, а совесть её то и дело спотыкается о самые незначительные мелочи, упуская из виду вещи поважнее. Как, оказывается, интересно наблюдать за разными семьями и за теми разнообразными характерами, которые эти семьи составляют.
Дочки Амелии — добрые и послушные девочки. Их отец присылает письма, в которых всё время называет себя «безутешным, но преданно любящим их папой», так что и Марта, и мистер Андерхилл в один голос объявляют его послания «очаровательными». Но, по-моему, «преданная любовь» предполагает самоотверженность, и я не понимаю, о какой преданности может говорить человек, живущий в своё удовольствие, когда его собственные дети живут в чужом доме. Вот так некоторые люди кидаются красивыми, пышными фразами, обманывая и себя, и своих друзей, а в результате все считают их чрезвычайно чувствительными и великодушными.
Поскольку всю зиму мне пришлось просидеть дома, духовную пищу я брала, главным образом, из книг, а когда мама понемногу начала выздоравливать, мы с ней принялись вместе читать Лейтона, и я нисколько не сомневалась, что ей это понравится. К нам частенько забегает доктор Кэбот, но сейчас я вижу, что больше не могу учиться у него духовной жизни так, как раньше. Я поняла, что христианская жизнь должна быть своей, особенной у каждого человека, такой же уникальной, как его характер, что я не могу быть точь-в-точь похожей на доктора Кэбота, или на миссис Кемпбелл, или даже на маму, хотя все трое безмерно помогают мне и постоянно вдохновляют меня идти вперёд. Однако одновременно я увидела, что все ученики Христа идут похожими путями, и главные вехи на этих путях всегда одинаковы. Все хорошие книги, проповеди, гимны и биографии святых, которые мне приходилось читать или слышать, — все они свидетельствуют об одном и том же: Божьи пути бесконечно совершенны, и мы должны любить Господа ради Него Самого, а значит, любить его одинаково во все времена, посылает Он нам горе или благополучие. И нет в мире подлинного счастья кроме счастья исполнять и принимать Его волю, а земное существование — это всего лишь время испытаний, после которых мы перейдём в настоящую, вечную жизнь на Небесах.


Глава XXI

Мая

Пока дома стоит затишье после очередного несчастья, Эрнест попросил меня вместе с ним съездить к одной из своих пациенток. Денег у нас всегда мало, беднякам дать практически нечего, и поэтому мы оба стараемся навещать их и служить им как можем, — когда небольшой услугой, а когда просто добрым словом. Я нисколько не сомневалась, что на этот раз мы снова поедем к какой-нибудь несчастной старушке, и поэтому быстренько собрала в кулёчек несколько пачек чая и сахара, купленные специально для этого на деньги, оставшиеся после Сьюзан Грин, — а от себя добавила бутылочку малинового уксуса, который почему-то всегда так радует наших подопечных стариков и старушек. Однако Эрнест подкатил к внушительному особняку аристократического вида и, как обычно, не произнеся ни слова, помог мне спуститься с коляски.
«А-а, наверное, он лечит кого-нибудь из прислуги, — смекнула я про себя. — Только меня-то он зачем сюда привёз? Ещё хозяева рассердятся!»
Но внезапно мы с ним оказались в большой комнате, наполненной цветами, птичьими клетками и уставленной множеством изящных вещиц, и я увидела перед собой элегантную молодую красавицу, с королевским видом восседавшую в инвалидном кресле. Надо сказать, что я вскочила в коляску к Эрнесту прямо как была, не потрудившись переодеться, и теперь на мне было простое и поношенное полотняное платье в тусклую полоску, в котором я пять минут назад штопала детские носки. Наверное, какая-нибудь святая просто не обратила бы на это внимания, но мне стало досадно, и на минуту я совсем смешалась и стояла, не зная куда себя девать, с пылающим лицом и руками, полными неуклюжих пакетиков и свёртков.
— Итак, мисс Клиффорд, вот моя жена, — провозгласил Эрнест, и она на секунду вскинула на меня взгляд, полный любопытства и удивления, в котором без труда можно было прочесть: «Да-а... Интересно, что же она могла мне принести?»
— Прошу прощения, мисс Клиффорд, — отважилась я, решив, что лучше всего просто сказать правду. — Видите ли, я думала, что муж повезёт меня к какой-нибудь из своих пожилых больных, и поэтому захватила с собой немного чая, сахара и бутылочку малинового уксуса.
— Какая прелесть! — восхищённо воскликнула она. — Наконец-то я вижу перед собой обыкновенного, живого, бесхитростного человека! Надо же! Взяли да и сказали правду, а не завели какую-нибудь чопорную околесицу! Теперь я обязательно, хоть шутки ради, возьму всё, что вы мне принесли!
Тут мне сразу же стало легко и весело, и я напрочь позабыла о своём платье.
— Я вижу, что доктор ничуть не преувеличил, расписывая Вас, — продолжала она. — Но почему он раньше Вас не привозил, чтобы мы могли познакомиться? Наверное, он уже рассказал Вам, почему я не могла приехать сама.
— Честно говоря, он рассказывает мне только о тех пациентах, которым, по его мнению, я могла бы чем-то помочь.
— Наверное, я не слишком похожа на больную, — сказала она, — но на самом деле я прикована к этому креслу. Уже шесть месяцев не могу встать на ноги!
Тут я и вправду заметила, что хотя лицо её было свежим и юным, рука, лежавшая на коленях, выглядела худенькой и почти прозрачной. Но как удивительно живописно выглядела её поразительная красота на фоне пышного убранства, зелёной листвы, цветов и картин!
— На днях я пожаловалась доктору, что вся жизнь — это сплошное надувательство и бессмыслица, а он ответил, что в следующий раз привезёт мне лекарство против подобных мыслей, так что, наверное, Вы и есть это лекарство, — продолжала мисс Клиффорд. — Ну что ж, давайте, начинайте! Я готова принять любую дозу, только бы помогло.
В ответ я только рассмеялась и попыталась с упрёком посмотреть на Эрнеста, но он сидел уткнувшись в какой-то журнал и, по-видимому, полностью погрузился в его содержание.
— А-а! Так я и знала! — проговорила она, лукаво покачивая головкой. — Так я и знала, что Вы со мной согласитесь!
— Соглашусь с Вами в том, что вся жизнь — это бессмысленное надувательство? — воскликнула я уже с жаром. — Вы ещё скажите, что смерть — это главная цель нашего существования!
— Ну, смерти я ещё не пробовала, — чуть более серьёзно произнесла она, — но жить пытаюсь вот уже двадцать пять лет, — и уж что-что, а жизнь я знаю вдоль и поперёк. Только и знаешь, что пить, есть, спать, зевать и с ума сходить от скуки. Что надеть, куда пойти и как убить это несносное, бесконечное время, — да, и ещё всякие там слова: «Здравствуйте, милочка! Как дела у Вашего супруга? А как Ваши милые детишки?» А на самом деле это значит: «Ну вот, я сказала всё, что от меня требовалось, и мне совершенно наплевать, что Вы на это ответите».
— Может, конечно, для некоторых людей это и составляет смысл всей жизни, — заметила я. — Особенно для тех, кто ищет от неё только удовольствия. Но можно истолковать всё совершенно по-иному. Например, для кого-то жизнь — это сплошная борьба с нищетой и тяготами, тоскливая и безнадёжная. А ведь его существование могло бы полностью перемениться, если бы те, другие, не знающие, куда девать лишнее время, уделили немного своего обременительного досуга ради того, чтобы хоть чуть-чуть облегчить мучение бедняка.
— Да, всё это я тоже уже слышала, а один раз даже сама пробовала заняться благотворительностью. Подобрала с десяток чумазых оборванцев с улицы, отмыла их, приодела и попыталась чему-то научить. Да уж, я вам скажу! Легче стулья в гостиной обучать! И потом, когда они ушли, пришлось проветривать весь дом, а мама не досчиталась двух чайных ложек и вилки и объявила, что всё это совершенно отвратительная, глупая затея. Тогда я принялась вязать носки для нищих, но ведь когда вяжешь, заняты только руки, а голова так и остаётся пустой. Мама взяла меня путешествовать по Европе. Она всегда меня куда-нибудь возит, когда я начинаю хандрить. Ну, на какое-то время мне и правда стало веселее, но потом всё снова пошло по-старому. Конечно, какую-то часть дня можно занять переодеваниями и причёской. Пока выберешь платье, пока оденешься, а потом ещё надо надеть подобающие украшения (вообще, в этом смысле носить украшения — полезная привычка). Ну, вечером всегда можно поехать в театр, в оперу, или на бал, а после этого проспать до полудня, — так, глядишь, и утро незаметно пролетит. Но я всю жизнь только так и живу, и всё это мне смертельно наскучило. Родиться бы мне чуть раньше, на столетие или два, я бы точно ушла в монастырь. А сейчас что? Сейчас так уже никто не делает.
— Для женщины самый лучший монастырь — это уединение её собственного дома, — сказала я. — Там лежит её призвание, там разыгрываются её великие битвы, и именно там она познаёт самую настоящую жизнь.
— Вот ещё! — фыркнула она. — Вы меня, конечно, извините, но я повидала это домашнее счастье! Знаете, некоторые из самых блестящих девочек у нас в пансионе вышли замуж, стали просто обыкновенными мамашами и теперь занимаются только тем, что квохчут над своими детишками! Представьте себе, какое ничтожное существование!
— Даже более ничтожное, чем просто наряжаться, выезжать и танцевать на балах?
— Конечно! У меня была подруга, которая блистала в обществе, как настоящая звезда! Потом она вышла замуж и тут же, одного за одним, родила четверых детей. И что же? У неё не осталось ни красоты, ни жизнерадостности, она потеряла разом и молодость, и здоровье. И ещё она совершенно разучилась говорить о чём-либо, кроме кори, молочных зубов и диеты для похудания.
Я рассмеялась на такое чудовищное преувеличение и обернулась, чтобы посмотреть, что обо всём этом думает Эрнест. Но он куда-то исчез.
— Ну вот, Вы честно рассказали мне, что думаете обо всём этом, даже зная, что я сама всего-навсего жена и мать. Можно теперь и мне честно сказать Вам, что я думаю? — начала я.
— Ой, да пожалуйста, чем честнее, тем лучше! Так надоело, что правду мне всегда подсовывают на розовеньком блюдечке под шёлковым платочком, да ещё духами сверху побрызгают!
— Тогда я скажу Вам вот что. Когда Вы так презрительно говорите о призвании материнства, то оскорбляете не только свою собственную мать, но и Самого Господа Христа, Который не погнушался родиться от женщины и воспитываться у её груди, будучи беспомощным младенцем.
Мисс Клиффорд слегка ошарашенно посмотрела на меня.
— Как серьёзно Вы об этом говорите! — сказала она. — Вам-то, наверное, жизнь совсем не кажется бессмысленным надувательством.
Я подумала обо всех своих домашних, об Эрнесте, о детях, о маме с Джеймсом, вспомнила, как они любят меня и как сильно люблю их я. А ещё я подумала о Том, Кто один способен придать подлинный смысл даже этим простым земным радостям. Должно быть, при этой мысли лицо у меня озарилось, потому что мисс Клиффорд тут же оставила свой добродушно-насмешливый тон, каким говорила до сих пор, и, подавшись вперёд, настойчиво и серьёзно проговорила:
— Вы знаете что-то такое, чего не знаю я. И это «что-то» даёт Вам ту радость и удовлетворение, которых мне не хватает. Что это?
Перед тем, как ответить, я чуть заколебалась, потому что остро-остро почувствовала себя недостойной, невежественной и совершенно неспособной вести за собой других. Потом я сказала:
— Наверное, вам нужно узнать Бога, узнать Христа.
На её лице отразилось усталое разочарование. Поэтому я решила, что пора идти домой, но она так настойчиво просила меня навестить её ещё раз, что я не могла уйти, не пообещав, что непременно приду. На ступеньках я увидела, что Эрнест как раз останавливается у подъезда. Пока мы ехали домой, я рассказала ему всё, что произошло. Он слушал, как обычно, не говоря ни слова, а мне так хотелось, чтобы он сказал, хорошо ли и мудро ли я вела себя с мисс Клиффорд.


3614080779915442.html
3614105191195770.html
    PR.RU™